Хомейни, Уорхол и запретные картины
Исламская республика стремилась искоренить западное влияние. Тем не менее, в запасниках тегеранского музея до сих пор хранятся шедевры мирового модернизма стоимостью почти три миллиарда долларов.
В подвалах Тегеранского музея современного искусства скрыт мир, который Исламская республика считала вычеркнутым из истории Ирана.
Пикассо, Поллок, Ротко, Уорхол, Бэкон, Джакометти, Магритт: мастера европейского и американского модернизма пережили падение шаха, революцию, войну с Ираком и почти полвека идеологического порицания.
Некоторые работы оставались скрытыми от глаз десятилетиями. Другие, сочтенные слишком чувственными, слишком чуждыми или просто слишком свободными, выставлялись лишь с большой осторожностью. И все же почти все они остались в Иране.
Эта коллекция рассказывает историю гораздо более глубокую, чем владение исламским режимом картинами в жанре «ню» или поп-артом. Она раскрывает истину, которую революции часто осознают слишком поздно: свергнуть правительство легче, чем упразднить ценность.
Когда нефть покупала современность
В середине 1970-х Иран был богат. Цены на нефть взлетели, и Мохаммед Реза Пехлеви вознамерился преобразовать страну на бешеной скорости. Его жена, Фарах Пехлеви, хотела, чтобы культура стала частью этой модернизации.
Тегеранский музей современного искусства открылся в 1977 году. Спроектированный иранским архитектором Камраном Диба, он должен был вписать иранское творчество в международную историю современного искусства.
Момент был выбран исключительный. Арт-рынок еще не пережил своего позднего взлета. Работы, которые сегодня недосягаемы для музеев, все еще находились в обороте, в то время как у Тегерана было в распоряжении изобилие нефтедолларов.
Иран приобретал работы Пикассо, Гогена, Ренуара, Поллока, Уорхола, Леже и Джакометти наряду с произведениями ведущих иранских художников. Результатом стало не просто накопление престижных имен. Коллекция была призвана рассказать историю современности — от импрессионизма до американского авангарда.
Энди Уорхол создал портреты шаха, императрицы и принцессы Ашраф. «Фабрика» и иранская монархия, казалось, принадлежали к одной и той же глобализированной, утонченной элите, убежденной в собственной незыблемости.
Два года спустя этот мир рухнул.
Революция входит в музей
В 1979 году монархия была свергнута. Исламская республика принялась стирать символы прежнего режима и бороться с тем, что она считала культурным подчинением иностранному влиянию.
Музей мгновенно стал камнем преткновения.
Его приобретения финансировались при шахе. На некоторых полотнах были изображены обнаженные тела. На других стояли подписи американских художников. Многие работы воспевали формальную или сексуальную свободу, несовместимую с новой официальной моралью.
Портрет Фарах Пехлеви кисти Уорхола был изрезан. Тем не менее, большая часть коллекции была отправлена в хранилище, а не уничтожена.
Триптих Фрэнсиса Бэкона «Две фигуры на кровати с сопровождающими» воплощает это противоречие. На его центральной панели изображены двое обнаженных мужчин. Работа до сих пор принадлежит тегеранскому музею, но ее сюжет делает экспонирование политически затруднительным.
Так возникла почти уникальная ситуация: иранское государство владело произведениями, которые оно не могло ни полностью признать, ни свободно выставлять, но и не могло уничтожить, не изувечив собственное культурное наследие.
Те, кто охранял запасники
Выживание коллекции не было заслугой одного героя-одиночки. Это был труд поколений иранских сотрудников, директоров и специалистов, которые поддерживали сохранность работ в хранилищах, следили за их состоянием и не допускали их рассредоточения.
В 2015 году, когда куратор Джермано Челант и иранский куратор Фарьяр Джавахериан изучили фонды, они обнаружили, что работы сохранились достаточно хорошо и не требуют серьезной реставрации.
В 2024 году куратор Джамаль Арабзаде совершил еще один акт сохранения: он вернул часть коллекции публике. Его выставка «Глаза в глаза» (Eye to Eye) объединила более 120 портретов иранских и зарубежных художников, включая Пикассо, Уорхола и Бэкона.
Спасти коллекцию — значит не просто предотвратить ее уничтожение. Это также означает сохранить память о ней и, когда позволяют обстоятельства, вернуть ей видимость.
Три миллиарда долларов — на бумаге
Коллекция в целом оценивается примерно в три миллиарда долларов. Цифра остается приблизительной: она не является результатом недавней публичной оценки каждой отдельной работы.
Прямое сравнение с Лувром или MoMA было бы ошибочным. Крупные государственные коллекции не собираются для ликвидации, и многие из их шедевров по закону неотчуждаемы.
Тем не менее, другое сравнение дает представление о масштабе. Коллекция Пола Аллена, крупнейшее частное собрание, когда-либо проданное на аукционе, принесла в 2022 году около 1,6 миллиарда долларов. Таким образом, оценка тегеранского музея почти в два раза превышает выручку от той исторической продажи.
Но это богатство во многом теоретическое.
Рыночная стоимость предполагает владельца, свободного в продаже, покупателей, имеющих право платить, банки, способные переводить средства, и страховщиков, готовых покрыть транспортировку. Ничто из этого не является простым в случае с Ираном.
Санкции США не запрещают автоматически любую сделку с произведением искусства. Но банки, аукционные дома и страховщики должны проверять личность продавца, получателя платежа и используемые финансовые каналы. Сделка с участием иранской государственной структуры может стать юридически и дипломатически взрывоопасной.
Музей не может ликвидировать Поллока так, как банк продает облигацию. Цена защищает коллекцию в той же мере, в какой и держит её в заточении.
Обнаженная натура в обмен на «Книгу царей»
В 1994 году Иран все же решил расстаться с одной работой: картиной Виллема де Кунинга «Женщина III», обнаженной натурой, выставлять которую стало практически невозможно.
На летном поле аэропорта Вены картина была обменена на текст, переплет и 118 миниатюр «Шахнаме» шаха Тахмаспа, одной из самых великолепных персидских рукописей XVI века.
Эта операция, казалось, воплотила идеологическую мечту режима: отказ от женского тела из американского авангарда в обмен на персидскую «Книгу царей».
Рынок добавил в эту историю долю иронии. Оцененная примерно в 20 миллионов долларов на момент обмена, «Женщина III» была продана в 2006 году финансисту Стивену Коэну за 137,5 миллионов долларов.
Иран не обязательно ошибся в оценке. Он выбрал другое определение ценности: идентичность важнее цены, символическая реституция важнее финансового прироста.
Тем не менее, этот последующий рост цен также показал, что скрывали запасники Тегерана с 1977 года: одну из самых впечатляющих суверенных инвестиций, когда-либо сделанных на рынке современного искусства.
2024: Открытие, которое не было открытием в полной мере
Выставка «Глаза в глаза» открылась 6 октября 2024 года, через тридцать пять лет после смерти Хомейни.
Иран все еще находился под глубоким впечатлением от движения «Женщина, жизнь, свобода», возникшего в 2022 году после смерти Махсы Амини. Избрание Масуда Пезешкиана, представленного как реформист, породило надежды на ограниченное социальное смягчение без изменения авторитарной структуры режима.
В залах музея многие посетительницы появлялись с непокрытыми волосами. Власти не признали этот акт неповиновения, но временно допустили его.
Поэтому выставка не стала сигналом к широкой либерализации. Она представляла собой узкую культурную отдушину: место, где иранская публика могла созерцать образы, запрещенные в других местах, в то время как государство временно согласилось «не видеть» всего, что происходит перед ними.
Искусство, которым режим владеет, но не может обладать
При шахе коллекция должна была доказать, что Иран принадлежит к международной современности.
При Исламской республике она демонстрирует нечто иное: Иран может сохранять эту современность материально, отвергая ее символически.
Режим осуждает определенные изображения тела, но защищает полотна, на которых они запечатлены. Он выступает против американского влияния, но сохраняет своих Уорхолов и Поллоков. Он отрекается от политического строя, создавшего музей, но заявляет права на музей как на национальное достояние.
Таким образом, произведения сменили функцию, не сменив владельца. Они больше не являются эмблемами торжествующей вестернизации. Они стали молчаливыми свидетелями того, что революции не удалось стереть.
Революции могут менять законы, одежду, статуи и названия улиц. Они могут запретить изображение, посадить в тюрьму художника или закрыть музей.
Но им гораздо труднее упразднить то, что поколения признали незаменимым.
В подвалах Тегерана старый мир никуда не исчезал. Он оставался там — безмолвный, охраняемый и порой запретный, но по-прежнему бесценный.
